Так им и надо. Мучительство как основной принцип исполнения наказаний в России

Тюрьмы — это пространство, о котором редко задумывается образованный класс. Это не удивительно. Вероятность того, что человек имеет опыт столкновения с этими учреждениями, напрямую или через друзей и родственников, очень невелика для представителей средних слоев общества. И в России, и во всем мире доминирующий социально-профессиональный профиль человека, попадающего в тюрьму или другое исправительное учреждение, — безработный (на протяжении многих лет) мужчина или мужчина, имеющий нестабильную занятость, связанную с низкоквалифицированным физическим трудом (см. примеры России и США). Доценты, расчленяющие своих жертв, или нотариусы, убивающие жен, встречаются, но доля их ничтожно мала. Подумаем, много ли тех, кто подпадает под описание типового осужденного, среди людей, которых мы можем найти в своем списке контактов? 

Именно тот простой факт, что тюрьмы (были) далеки от думающего и говорящего класса, позволял обществу, как правило, просто не замечать происходящего там. Существует несколько ситуаций, в которых публика, точнее — образованная и активная ее часть, начинает смотреть на пенитенциарную систему. В мире чаще всего это какой-то большой скандал или выход резонансной книги. Однако запала такого внимания хватает ненадолго. Другая ситуация — когда день за днем известные люди оказываются в тюрьмах и начинают напрямую или через родственников рассказывать о своем тюремном опыте. Регулярные посадки оппозиционеров и предпринимателей — самый надежный путь к тому, чтобы реформа исправительных учреждений (в случае России — Федеральной службы исполнения наказаний, ФСИН) стала важной частью общественной повестки. 

Что же рассказывают новые сидельцы? Ничего необычного для тех, кто занимается изучением тюрем уже давно. И ничего необычного для самих сотрудников. Каждое письмо, официально покидающее стены учреждений ФСИН, проходит цензуру, однако блюстители секретности не вымарывают оттуда описания условий в штрафном изоляторе (ШИЗО) или фактов наказания за недостаточно громкое представление (именование себя перед лицом начальника). Это норма, сотрудники не нарушают никаких законов. Ни один суд их за это не осудит. Зачем же запрещать людям писать о том, что нормально и законно?

Попробуем забыть про естественные гнев и ненависть к конкретным людям и понять, как получилась именно такая, а не иная пенитенциарная система. Начнем с проблемы, которая первой вызывает отклик, — намеренное мучительство, которое царит в российских исправительных учреждениях.

На практике то, с чем сталкивается осужденный в колонии или подследственный в следственном изоляторе (СИЗО), можно разделить на три группы. Это неуважение к человеческому достоинству, мучительные условия содержания и пытки. 

Постоянное унижение

Тотальное игнорирование такого понятия, как человеческое достоинство, и подчеркнутое его унижение — органическая часть российской пенитенциарной системы. Условия отправления естественных потребностей, качество еды, необходимость соблюдения множества абсурдных и мелочных правил (например, бесконечное повторение фамилия-имя-отчество-кем-когда-за-что-осужден), обыски, сопровождающиеся нередко уничтожением или повреждением личного имущества и так далее. Грубость персонала: обращение на «ты», переход на адресную ненормативную лексику всегда, когда это не попадает на камеры слежения, комментарии по поводу прошлого и настоящего осужденного, его семьи и т. д. Только в песне «дома ссучилась, дома скурвилась милая зазноба» звучит как часть романтического образа, а представьте себе, что такой монолог по поводу близкого вам человека позволяет себе в присутствии многих других людей посторонний человек с большим знанием комментирующий его или ее внешность или другие подробности. 

Мир постоянного унижения — повседневный мир российского осужденного. Настолько повседневный, что на это даже не пишут жалоб. Это проскальзывает в интервью мимоходом — типа «был у нас в отряде странный человек, который на надзирателя с кулаками полез, когда тот стал шутить, кто и как дочь его ебет». Отстраниться от этого — единственный путь. Это не уникальная черта российских тюрем, но российская надзирательская культура делает это статистической нормой, а отсутствие — редким исключением. 

Пытки — законные и незаконные

Другая часть — это условия содержания. Неслучайно до начала войны значительная часть жалоб на Российскую Федерацию в Европейский суд по правам человека была связана именно с условиями содержания в колониях и СИЗО. Многие вполне официальные требования, и особенно ограничения, накладываемые на осужденных и подследственных являются попросту мучительными. Проблема переполненности, более или менее, ушла в прошлое — у каждого есть свое спальное место, но, например, во многих случаях лежать на этом спальном месте можно только между отбоем и подъемом. Ограничения на размер передач — продуктов и вещей, передаваемых осужденному с воли, на их состав и упаковку — например, в одной из колоний недавно было введено правило передачи цитрусовых только в вакуумной упаковке, и никак иначе (вспомните, когда вы видели такое в продаже).

Особенно заметно тотальное мучительство для людей, потребности которых отличаются от стандартных. Например, отеки ног, делающие длительное стояние мучительным, варикоз, повышенное давление — болезни, обычно легко контролируемые, но не в заключении. Непредсказуемые изменения температуры и влажности в помещении (то жарко, то холодно, то сыро, то сухо) легко переносит относительно молодой и здоровый человек. Однако для человека за 40, и не очень здорового, просидеть 72 часа в помещении, где температура не опускается ниже 26 по Цельсию или не поднимается выше 16, довольно мучительно. 

Отсутствие доступа к медицинской помощи — дефицит кадров, помещений, лекарств. Тотальная ориентированность на купирование неотложных состояний или на сверхпростые манипуляции, а не на повышение комфорта жизни или, упаси бог, на лечение — все это делает жизнь практически непереносимой. При этом режим содержания в реальности не допускает передачу осужденным или подследственным нужных им лекарств. То есть если у вас даже есть свои лекарства, то они должны быть строго того производителя и в упаковке, которые одобрены тюремным медиком, выдавать их должен врач же, и, наконец, диагноз должен быть подтвержден системой тюремной медицины, а болезнь — признана требующей лечения. Понятно, что почти любой доктор будет всячески избегать любых заболеваний, требующих, скажем, приема лекарств каждые четыре часа: делать ему больше нечего — выходить к осужденному шесть раз в сутки, чтобы выдать таблетку. То есть диарею вам скорее всего купируют, температуру собьют, возможно, даже вырвут больной зуб. Неплохой шанс у аппендицитов, всякого рода свищей и тому подобного. Лучше всего — с туберкулезом и ВИЧ: это отчетные заболевания и лекарства от них стараются доставлять и раздавать регулярно. Со всем остальным придется справляться самостоятельно, благодаря скрытым ресурсам организма. 

Итак, заключенного или подследственного мучают посредством общих условий, посредством абсурдных правил и отсутствия лечения. Но это все мучения сопутствующие, мучения случайные, мучения, которые никто специально не придумывал. Иначе дело обстоит с наказаниями. Самая страшная их форма (из массовых) — ШИЗО, штрафной изолятор, в котором, как мы помним, поводил более четверти своего времени Алексей Навальный. Койка, которая опускается на восемь часов, пять с половиной квадратных метров, как правило, отсутствие нормального отопления и вентиляции, дневного света. Запрет на получение передач, существенные ограничения переписки, отсутствие звонков и свиданий. Все эти меры очевидным образом направлены только и исключительно на причинение человеку физических страданий, и ни на что более. То есть система целенаправленно, в строгом соответствии с установленными правилами, делает человеку плохо, больно и некомфортно, тратя на это свои ресурсы.

В эту логику прекрасно вписываются и пытки. То есть насилие уже не плановое и законное, но формально противозаконное. Наиболее частые поводы для пыток в российских колониях — переламывание криминальных или (все чаще) исламских религиозных лидеров, понуждение их согласиться с правилами колонии; наказание за некоторые нарушения (часто — связанные с персональными оскорблениями в адрес сотрудника ФСИН); получение информации о преступной деятельности в тюрьме или за ее пределами. И общество, и сотрудники ФСИН, почти не скрывая этого, соглашаются, что во имя достижения благих целей, если обычный штрафной изолятор не действует, можно применять и более серьезное насилие. Избиения, пытки с использованием электротока, сексуализированное насилие, производимые сотрудниками или другими заключенными, — почти все эти меры так или иначе нормализуются, если речь идет о преступнике, совершившем повторное преступление в тюрьме или просто отказывающемся подчиняться правилам. 

Народ поддерживает

Такая логика действовала повсеместно еще в XIX веке. Заключенный — это человек, который лишен всего. Единственный способ воздействия на него — это угроза физического наказания, которое, чтобы угроза оставалась действенной, должно — пусть и изредка — применяться на практике. Речь идет не о порке, скажем, но функциональная логика та же самая — просто порка растянута на пять-десять-пятнадцать суток мучений. 

Практика развитых стран ушла от такого подхода примерно век назад. Здравый смысл говорит о том, что человек, которого лишают, например, связи с окружающим миром, никак не станет от этого более раскаявшимся или более готовым к жизни за пределами тюрьмы. Даже на уровне предупреждения нарушений здесь и сейчас такие меры весьма сомнительны. Однако сотрудники ФСИН горячо поддерживают логику позапрошлого века — аргумент о том, что иначе невозможно держать всех этих людей в подчинении, является незыблемым. Простой вопрос: почему нельзя человека просто изолировать, в нормальном помещении, не ухудшая рацион его питания, не ограничивая связь с внешним миром, не ограничивая время лежания или сидения на койке? Обычный ответ: «Ну какое же это наказание?»

Есть еще географический фактор. Большинство российских колоний расположены вдалеке от крупных городов. Их кадровый резерв — жители небольших городков или поселков, часто — выходцы из надзирательских семей. В этой социальной среде не нужно насаждать идеи о том, что насилие и мучение являются одновременно и способом наказания, и средством поддержания порядка. Они там являются органичными. 

Но и общество в целом это поддерживает. На фокус-группах, которые я проводил, и образованные горожане, и необразованные вчерашние военнослужащие в один голос говорили о том, что «так и надо». С тем, что не надо сажать в тюрьму невиновных, согласны все. Но переход к мысли о том, что не надо мучить виновного, приходит людям в ходе коллективных дискуссий крайне редко. Понятно, что не должен сидеть в ШИЗО невиновный. Но почему не должен там сидеть человек, который напился и забил насмерть свою жену?

Когда описываешь обычные правила, не рассказывая историй конкретных осужденных, все соглашаются с ФСИН в том, что «тюрьма не куророт» и что «преступники должны страдать». Собеседники готовы ужасаться отдельным историям, но никак не готовы принять идею, что преступников можно не мучить. Ну, право слово, как же этот так — преступников, и вдруг не мучить?