«Если что-то заденет за живое, люди могут голосовать просто назло»

20 сентября в России — единый день голосования. В этом году избирается новый состав Государственной думы. Интерес к выборам давно упал — они слишком управляемы в автократической системе власти. Но Александр Кынев считает, что выбор все равно есть, а нынешний негативный новостной фон в стране может привести и к электоральным сюрпризам.

— Живы ли выборы в России или это уже зомби-вариант? Допускаются только лояльные, поле зачищено. Есть ли между партиями какая-то борьба, необязательно политическая, может, скорее административная?

-— Выборы есть всегда. Бывает даже, что выборы с одним кандидатом — тоже выборы, если в бюллетене есть графа «за» и графа «против». Другое дело, что в разных отчетах по российским выборам они обычно называются несвободными, несправедливыми. Часто в бюллетене отсутствуют те варианты, которые избиратель хотел бы видеть и за них голосовать. Несомненно, выборы управляемые. В принципе уже много лет я использую термин «ограниченная конкуренция и управляемая партийность». Выборы не свободны, как могли бы быть и как бы мы хотели, но они существуют. И возможность высказать свое мнение у гражданина есть. Она кривая, косая, но она есть. 

Качество выборов тоже разное. Это только для людей, которые не хотят ни в чем разбираться, самый простой способ — покрасить все в черный цвет. Но жизнь разноцветная всегда и везде. Знаете, я все-таки заканчивал философский факультет, и философское образование учит смотреть на окружающий мир под разными углами. 

Все вопросы насчет того, что выборы ненастоящие — это снобизм и высокомерие. Да, система несправедливая. Да, большое количество игроков из нее исключено. Да, есть масса искажений. Но говорить, что все выборы рисуются в каком-то кабинете, — это неправда. Страна очень разная. И объем искажений по разным территориям был разным даже 35 лет назад, когда проходили первые конкурентные выборы в начале 1990-х годов. Посмотрите тогдашнюю историю голосования. Измеритель может быть сколь угодно неточным. Методика может быть плохой. Но если вы одну и ту же методику, скажем, изучения чего-то, применяете регулярно, она всегда покажет тенденцию. Это закон любых измерений. 

Есть ли борьба? Есть борьба и внутри «Единой России», и между «Единой Россией» и той оппозицией, которая разрешена. Борьба в каких-то вещах сглаженная, в каких-то вещах такая немножко подковерная, косвенная, но она, конечно, есть. Потому что все равно каждый работает на себя. Скажем, какая борьба внутри «Единой России»? Например, приходит новый губернатор, ему хочется избавиться от старых депутатов. Напрямую не может, потому что лобовой конфликт — это опасно. Избавляется втихую, через те же праймериз, например: мобилизует бюджетников голосовать не в пользу нынешнего депутата, а в пользу другого кандидата. Где-то получается, где-то нет, но кандидаты конкурируют. Так что это очень специфическая система. 

Нельзя уходить в полный цинизм и говорить о том, что все системы плохие. Системы разные. У каждой свои недостатки. И манипуляции тоже в каждой системе разные, степень манипулирования разная. Если мы посмотрим, скажем, на выборы в Европе, там что, качество выборов улучшается? Нет. А что было на выборах в Румынии? На последних выборах в Молдове была чистая манипуляция, когда молдаванам, живущим в Европе, создали максимум возможностей проголосовать, а молдаванам в России фактически эту возможность закрыли. И таким образом предопределили результат. То есть поделили диаспору на лояльную часть и оппозиционную. Одна голосует, а второй голосовать не дадим. И скажем, что это демократия? Это демократия с очень сильными манипуляциями. 

Там тоже есть запреты, в последние годы, к сожалению, развивающиеся. На участие в выборах, на создание тех или иных партий. Мы видим призывы кого-то запретить, кого-то не пускать. Они все обосновываются защитой чего-нибудь. 

Конечно, объем искажений разный. У нас сегодня их больше, и наша система, конечно, авторитарная. Но говорить, что все черно-белое — нет, это неправда. И у нас разноцветное, и у них, только это разные немножко системы. Это как с философскими доктринами: в каждую эпоху были разные философские школы, они по-разному видели мир. И мир и есть разный, и будет разным. Если мы хотим увидеть, как Россия меняется, мы должны видеть оттенки, мы должны изучать. Мы должны понимать с помощью имеющихся измерений, как меняются регионы, как меняется ситуация. Где в этих изменениях какие-то ростки того, из чего завтра, может быть, что-то новое появится. А где не появится. 

— Какие функции сейчас выборы в Госдуму выполняют для Кремля, для российской власти? Есть известные политологические тезисы про то, что Россия относится к электоральной автократии. 

— Это очевидно. Потому что очень сильно ограничена сама конкуренция. Ограничена возможность стать кандидатом. И за последние годы ситуация стала намного хуже. Чем она стала хуже? Закон о партиях у нас был довольно репрессивным с самого начала. Хотя там менялось количество членов для регистрации партии: сначала 10 тысяч, потом 50 тысяч, 40 тысяч, сегодня 500 человек. Но дело не в количестве, а в механизме, который многоэтапный, многоуровневый. Российский механизм регистрации партии де-факто разрешительный, и он слишком сложный. Вы вначале создаете оргкомитет, потом его регистрируете, потом проводите съезд, потом готовите кучу документов, потом, если вас зарегистрировали, вы должны еще в половине регионов сделать все то же самое через управление юстиции. Это такой бег с препятствиями на очень длинную дистанцию.

До конца 1990-х годов у нас была система свободного создания партий, по сути — заявительная. Тогда у нас не выделялись партии как особый вид организации, были просто общественные организации. Потом постепенно стали закручивать гайки — ограничивать допуск в систему. В 1999 году партии решили первый раз перерегистрировать, создали юридическую форму под названием общественная политическая организация. И между 1995 и 1999 годами их количество примерно вдвое уменьшилось, осталось 139 в 1999 году. Еще через два года принимают закон о политических партиях, вводят порог 10 тысяч членов. Через какое-то время партий остается 46. Потом вводят порог в 50 тысяч, потом вводят штрафы для тех, кто не взял на выборах в Госдуму 2%, а для тех, кто взял 2% — наоборот, госфинансирование. Одних наказывают рублем, других поощряют. В результате из этих 46 остается семь.

Чиновникам кажется, что чем меньше партий остается, тем легче контролировать. Потом выясняется, что мало тоже плохо, потому что голоса концентрируются вокруг кого-то одного, это 2011–2012 год. Снова запускают много новых проектов в систему, создают большое количество симулякров, чтобы голоса размыть. Партий становится 77. И потом начинают снова сокращать. Сегодня у нас партий осталось 18, из них 11 имеют право выдвигаться без подписи. Они и выдвинулись. 11 списков всего сейчас. Была еще 12-й партия «Гражданская платформа», но ее деятельность приостановлена. Это такой цикл. Система ужесточает контроль, в какой-то момент понимает, что это плохо, запускает кого-то снова, потом опять закрывает доступ. Но все это строится на очень жесткой фильтрации. 

В конце 1990-х годов партию можно было создать быстро, и система могла очень оперативно реагировать на происходящее. Как «Отечество» создали? Прошел съезд, и чуть ли не за день до дедлайна партию зарегистрировали. Оставался год до выборов, им нужно было успеть в сроки, иначе они не попадали на выборы 1999-го года. («Отечество» — партия мэра Москвы Юрия Лужкова, которая потом вошла в блок «Отечество — вся Россия»). Тогда партии создавались и регистрировались очень быстро. Сегодня, чтобы создать партию и участвовать в думских выборах, нужно года два. Потому что само создание — оргкомитет, региональные отделения — это история месяцев на девять. Но если вы хотите в Госдуму, вы должны за год до выборов в Госдуму хотя бы в один региональный парламент попасть, чтобы у вас была льгота. 

То есть новым проектом надо начинать заниматься года за два до выборов. При этом система так устроена, что по умолчанию войти в нее можно, только если вас ведут за руку. Нужен проводник. Закон написан так, что он фактически невыполним. Чтобы его исполнить, чиновник должен в нужные моменты открывать для вас какие-то дверки. Для чего это сделано? Для того чтобы вот эта длительность и многоэтапность отсекала всяких неподконтрольных, которые вдруг могут просочиться, мимикрировать и т. п. Очень тяжело мимикрировать два года, пока до выборов дойдешь: где-то покажешь истинную суть, и тебя ликвидируют. Система отсекает все слишком самостоятельное.

Это с одной стороны. А с другой стороны, эта же громоздкость регистрации партий делает власть заложниками тех, кто есть. Потому что, если вдруг происходят какие-то внезапные события в ходе кампании или перед ее началом, эта громоздкость ничего нового создавать не позволяет. Приходится работать с тем, что вы допустили, потому что поезд ушел для всех, и для вас тоже он ушел.

Это всегда история про взаимозависимость. Вот пример: у нас очень неравномерная электоральная география. Есть регионы, в которых всегда сверхвысокая явка, сверхвысокий процент за кандидатов от власти. И есть регионы, где традиционно явка низкая и с властью успешно конкурирует оппозиция. В первых регионах, так называемых аномальных, живет где-то процентов 29–30 от списка избирателей. Но за счет явки в количестве принятых бюллетеней их доля превышает 40%. И они дают обычно больше половины всех бюллетеней по стране за «Единую Россию». Соответственно, все кампании последних лет 15 решаются только за счет низкой явки. Для этого выборы перенесены на сентябрь, для этого нет никакой кампании. Мы ходим по Москве сегодня, и понять, что скоро выборы, нельзя, потому что нет никакой агитации. 

В конкурентных регионах тоже есть административно голосующие категории — бюджетники, пенсионеры, военные, просто конформисты, которые привыкли всегда делать, что им сказали по телевизору. Их достаточно. Избиратель, который не вовлечен в эти сети, не нужен, потому что он проголосует неизвестно как. Мы получаем в аномальных регионах явку 80–90%, в конкурентных — 35–40%, и получаем известный результат. Аномальные регионы — это вот такой золотой фонд, на котором власть держится. Но вопрос: а кто от кого больше зависит? Аномальные регионы от власти или власть от них? Потому что эти регионы почти все дотационные, почти все периферийные, очень часто аграрные.

Эта система антимодернизационная, потому что проигравшие в ней — самые продвинутые регионы, самые конкурентные, самые урбанизированные. Крупные города, Сибирь, дальний восток, север. Получается, что следствием гиперконтроля является гиперпредставительство самых патриархальных и консервативных территорий. 

— Политологи говорят, что в электоральной автократии выборы нужны для подтверждения легитимности власти, для контроля протестных настроений, для кооптации оппозиции. Вот эти функции сейчас Кремлем востребованы по-прежнему? 

— Да, конечно. Все так и есть. И как механизм легитимности — да. И как механизм мобилизации сторонников — да. И как механизм для кооптации новых элитных групп, тестирования новых кандидатов — все это работает. Качество по мере усиления контроля снижается, потому что чем больше контроль, тем больше имитации, аномальная зона расползается. Даже внутри отдельных регионов, например, был конкурентный регион, типа Новосибирской области, и вдруг какие-то районы внутри него начинают себя вести как аномальные, такая опухоль появляется внутри. Она начинает увеличиваться. Естественно, чем меньше реальной конкуренции, тем упомянутые вами функции меньше работают, потому что выхолащиваются. 

— Ну и оппозиции-то реальной, наверное, сейчас нет. Кого кооптировать? 

— Что такое реальная? Это опять снобизм. Только мы реальные, потому что мы — это «силы добра». Остальные нереальные, потому что не мы. 

Вообще, партии в России можно поделить на три группы. 

Есть системные парламентские, то есть те, кто имеет фракцию в парламенте, это одна лига, у них госфинансирование, регистрация без подписей, другие возможности, они могут себя лучше защищать за счет юридических механизмов. 

Есть системные внепарламентские: они зарегистрированы, могут легально снимать помещения, проводить съезды, выпускать газеты, их не разгоняют, но фракции у них нет. Они в промежуточном положении. С одной стороны, они играют роль запасных, спойлеров. Если вдруг кто-то из системных игроков начнет ерепениться, из этих запасных кого-то могут накачать деньгами, ресурсами и выпустить на смену. Это такой потенциал шантажа, с их помощью власть держит в напряжении системные партии. Они могут использоваться и для канализации части голосов недовольных, чтобы они совсем не уходили в радикализм. Но в момент ужесточения политики и системные внепарламентские тоже могут балансировать на грани вылета. Как, например, сейчас «Яблоко». 

Есть третья группа, внесистемные, им вообще статуса никакого не дают. Они могут проводить сколько угодно съездов, но их никто партией не зарегистрирует. И наоборот, если будут слишком буйными, их объявят экстремистами, террористами или кем-то еще. 

— Ну, тогда и выборы не нужны. Если буйных легко объявить террористами. 

— Почему не нужны? Мы с вами только что говорили, почему они нужны. Потому что нет другого способа подтверждения легитимности. Потому что все равно они решают определенные задачи. Есть разные регионы. Есть регионы внутренне сложно устроенные, конкурентные, с разными группами элиты. Там никакой единой иерархии, монополии быть не может. Просто по причине истории, структуры экономики, населения. Все равно всегда есть какие-то группы, элиты, которые не представлены, и им нужны какие-то иные механизмы, учет их позиции.

На федеральном уровне то же самое происходит. Есть некая магистральная группа, магистральный альянс, который стоит за «Единой Россией», в первую очередь, госкорпорации, что-то там еще. И есть миноритарные группы или, скажем, другие группы федеральной элиты, которые связываются с другими игроками или раскладывают свое представительство, свои яйца в разные корзины. Так же, кстати, бывает во многих странах. Например, какая-то партия больше выступает за консерватизм и ВПК. Другая представляет канал для того бизнеса, который более специфичен, менее системен, во властные коридоры попасть не может, им для этого нужен запасной вход — у нас это, наверное, ЛДПР. Есть проект, который выражает взгляды более образованных, более продвинутых, более молодых горожан, это «Новые люди», допустим. «Справедливая Россия» сегодня непонятно что, она создавалась 20 лет назад, когда систему очень сильно закупоривали, и возникала проблема массы людей, которых было некуда деть — малые партии, депутаты от округов, которые тогда ликвидировались. И в этот проект собрали каждой твари по паре, их надо было утилизировать в мирных целях. Появилась «Справедливая Россия», партия за все хорошее без четкой идеологии. Ну еще она отнимала голоса у коммунистов. Но вот прошло 20 лет, постепенно люди, которых нужно было тогда утилизировать, вымывались, кто-то уезжал, кого-то силой оттуда выталкивали. И сегодня партия просто утратила идентичность и смысл.

— Можно ли сказать, что выборы в Госдуму — это такой инструмент для Кремля, который позволяет контролировать лояльность на местах? Региональные начальники должны показать результат на выборах, правильно сработать. 

— Это один из тестов, вообще их много. Есть социология, региональные, местные выборы, где тоже есть партсписки. Есть федеральные выборы. Это система большого количества тестов, и, конечно, они играют большую роль в том, как власть оценивает способность региональных властей управлять территориями. То есть это тест на управляемость. 

Первая задача губернатора — соблюсти баланс интересов в своем регионе. Чем регион сложнее внутри устроен, тем сложнее это сделать. Если, например, есть остроконфликтная группа, то иногда этого сделать нельзя, потому что недовольные вступят в публичную войну, будут следить за каждым твоим промахом, и тебе мало не покажется. Идеальный губернатор — тот, кто умеет размазать масло тонким слоем по большому куску хлеба. Не у всех получается. 

Второе. Губернатор одновременно должен устраивать Москву с точки зрения реализации всех интересов федеральных элитных групп на своей территории и выполнения федерального политического курса. У него не должно быть конфликтов с федеральными игроками.

Плюс он должен соблюдать некоторые правила приличия, за чем следят силовики. Еще у нас в последние годы (об этом моя книжка как раз — «Как управлять регионами») изменилась система устройства власти изнутри. Скажем, губернатор в 1990-е назначал всех сам, и это была такая система личной клиентелы, а сегодня львиная доля всех заместителей губернатора имеет собственных московских начальников и назначается по согласованию с Москвой. У каждого замгубернатора есть свой московский начальник в профильном ведомстве, и он реализует в первую очередь московскую программу в рамках конкретного ведомства, и только во вторую — губернаторскую. Губернатор сегодня не самодержец на территории, а прочий среди равных, таких же менеджеров, назначенных через Москву в разных отраслях. Просто с политической ответственностью. И вот в этой системе он должен крутиться. Всех координировать, хотя часть из них лично ему не подчиняется. Договариваться с местными, чтобы они не бузили. И выполнять разные нормативы из Москвы. 

— Каким сейчас видится расклад на думских выборах? Сколько партий проходит? Гарантирована ли победа «Единой России»? 

— Есть социология, которую, наверное, многие видели. Я думаю, что нет никаких оснований ей не доверять. По ФОМ и ВЦИОМ, чуть больше 30% набирает «Единая Россия», за ней плотная группа из трех партий — КПРФ, ЛДПР, «Новые люди», которые балансируют в интервале 10–12% и борются за второе-третье место. «Справедливая Россия» отстала и барахтается где-то в районе проходного барьера (5%). Я думаю, эта картина похожа на реальную, но надо понимать, что многие не отвечают социологам. А из тех, кто не отвечает, многие не голосуют. То есть это такая внутренняя эмиграция, нигилизм, неучастие ни в чем. С другой стороны, есть вот эта очень неравномерная история с мобилизацией, эти самые аномальные регионы. В 2021-м году рейтинги ВЦИОМ показывали «Единой России» 28–29%, а она получила в итоге 49,8%. Если экстраполировать 2021-й год на 2026-й, сегодня рейтинг, допустим, 34%, мы получаем на выходе сколько, 55%, да? 

Все будет решать явка в городах. Явку в городах может поднять какое-нибудь очередное внезапное самодурство властей, что-то похожее на кампанию блокировок в интернете. Если что-нибудь такое дикое придумают под выборы, что людей доведет, то люди могут пойти голосовать, даже когда кампании нет. Просто назло. 

— А за кого тогда они будут голосовать? 

— Рандомно. Обычный протест происходит рандомно с учетом того, кто на данной территории воспринимается как главный конкурент. Если мы посмотрим, скажем, на 2018 год — выборы после пенсионной реформы, тогда где-то поддержали коммунистов, где-то ЛДПР, в зависимости от того, кого где пустили, кто дошел до финиша. В Хакасии губернатором выбрали коммуниста Коновалова, в Хабаровском крае — Фургала, который шел от ЛДПР. Я думаю, сейчас одного бенефициара нет. В крупных городах это могут быть «Новые люди», в каких-то регионах — коммунисты, где-то — ЛДПР. Но только в том случае, если вдруг что-то случится и люди внезапно придут голосовать. Пока магистральный сценарий — низкая явка. 

— А что с одномандатниками? 

— С одномандатниками все очень печально. Партии в условиях спецоперации запуганы, всего на свете боятся, представить ситуацию, чтобы кто-то всерьез конкурировал в округах, очень тяжело, потому что надо идти на открытый конфликт, а на это руководство партий не готово, оно само зачастую задвигает сильных кандидатов на местах.

«Единая Россия» выиграла пять лет назад 198 округов, 27 округов были выиграны кем-то другим. Где-то это были ее же формально независимые кандидаты, как Анатолий Вассерман или Дмитрий Певцов в Москве. Где-то это были реальные оппозиционеры, как Олег Михайлов в Коми, например, или Михаил Матвеев в Самаре.

Сейчас ситуация стала хуже, страхов стало больше, запретов стало больше, ресурсов стало меньше. Поэтому шансы на победу в одномандатных округах сейчас у оппозиции намного меньше, чем тогда. Скажем, еще пять лет назад иноагент мог баллотироваться в депутаты. Сейчас нет. Появилась масса новых запретов. Человека можно оштрафовать за публикацию экстремистской символики, под которой может быть понято все, что угодно, даже фотография с кем-то, объявленным экстремистом, тоже может быть объявлена демонстрацией экстремистской символики. И все, и ты лишаешься права баллотироваться. Власть за последний год кучу потенциальных кандидатов и слева и справа выбила с выборов, просто лишив права баллотироваться в административном порядке. Назначая штрафы или внося в списки иноагентов. 

Я думаю, сейчас «Единая Россия» выиграет все, что только можно. И если кого-то где-то пустит, то только с каким-то негласным соглашением. Я не верю, что в этом году хоть один округ будет выигран оппозицией всерьез в какой-то борьбе. Но бороться нужно, даже понимая, что все равно будут искажения. Но чем больше живых голосов, тем больше их оставят после всех манипуляций. То есть, условно говоря, чтобы тебе оставили 10, нужно получить 15.

— То, что рейтинги снижаются и у Путина, и у «Единой России», не повлияет на результат выборов? 

— Система остается управляемой. Сопоставимых игроков со стороны нет. А поведение оппозиции из-за рубежа направлено на деморализацию людей. Потому что ничего, кроме нигилизма и нежелания ничего делать, внешняя оппозиция не создает. Потому что страх и запугивание людей ведут к тому, что они впадают в апатию. 

— А что могла бы делать оппозиция из-за рубежа, чтобы повлиять на выборы? 

— Я думаю, что ничего, к сожалению. Она могла бы не уезжать в свое время в таком массовом количестве. Чем больше людей бы осталось внутри, тем с большим сопротивлением система бы сталкивалась и тем сегодня, может быть, было бы легче. Поэтому, когда мне говорят, что я считаю уехавших виновными, да, считаю. Я считаю их публичных лидеров виновными в том, что они создали эту панику. Потому что людей, которым что-то угрожало, было очень немного, но они создали дикую волну, которая нанесла колоссальный вред ситуации внутри и во многом отодвинула будущее страны. 

— Это, насколько я понимаю, вторые федеральные выборы эпохи СВО. Первые были президентские два года назад. 

— Федеральные — да, но региональные проходят каждый год. У нас с 2021 года в сентябре каждый год проходят выборы. Полный цикл прошел за пять лет региональных выборов. 

— Мне кажется, что сейчас фон немножко другой, даже чем в прошлом сентябре. 

— Он более пессимистичен. Даже тогда говорили социологи о росте пессимизма. За это время ситуация стала еще хуже. Нет позитивных новостей. Люди устают от бесконечного негатива. Люди устают от непонимания, что будет завтра, от неопределенности. Люди устают от того, что им пообещают и не делают, и ухудшают бытовую жизнь. Людей лишают привычных вещей, возможности общаться с близкими. Мы могли еще год назад гордиться, что у нас много проблем, но наши цифровые сервисы лучшие в мире. То, чем мы могли гордиться, сейчас просто пытаются отнять.

— Неопределенность нарастает. Есть конкретные проблемы — блокировки интернета, бензиновый кризис. И в экономике уже все не так хорошо, как два года назад. Этот негативный фон на выборы как-то может повлиять? 

— Он может повлиять в случае высокой явки. Если вдруг что-то произойдет, что людей мобилизует пойти на выборы. В прошлом году уже были намеки на рост активности — явка выросла очень сильно по сравнению с предыдущими выборами. Например, в предыдущие три года спецоперации массового роста явки просто не было. Казалось бы, управление везде тотальное, но почему-то явка в 2022–2024 годах не росла, где-то даже падала, а в целом колебалась вокруг прежних значений по предыдущим аналогичным выборам. В 2025 году из 20 выборов глав регионов в 17 случаях явка выросла. На всех 11 основных выборах региональных парламентов явка выросла. Почти такая же картина повсеместного роста явки на выборах советов административных центров регионов, за редким исключением. 

То есть желание в чем-то участвовать у людей появилось, но оно такое, безопасное. Люди готовы участвовать, но не хотят, чтобы за это что-то было. Поэтому много будет зависеть от фона. Будет ли что-нибудь, что людей затронет за живое. А будет ли это в августе, сентябре? Это сегодня тяжело прогнозировать. Инерционный сценарий — все будет примерно как и есть, но хуже, чем в 2025-м. Но с учетом роста депрессии за этот год «Единая Россия» получит меньше, чем в том году. Потому что все-таки недовольство растет у людей. 

Внутри оппозиции поменяются роли. Очевидно, что упадут коммунисты. Они падают все эти четыре года по всем регионам стабильно. Потому что у них имиджевый кризис. То, что казалось антитезой власти пять лет назад, сегодня выглядит как примерно то же самое, вид сбоку. Вырастут «Новые люди», потому что это на сегодня самая прагматичная партия за нормализацию жизни во всех ее видах. В городах, конечно, у них будет рост, и они сейчас конкурируют за второе место.

С ЛДПР что-то невнятное происходит, потому что все понимали, что такое Жириновский, и в этом был какой-то элемент эпатажа и протеста тоже. Что такое ЛДПР сегодня, объяснить тяжело. Ну, кроме того что там бизнес, который не взяли в «Единую Россию». А дальше что? Какая-то хаотичная груда мелких обещаний на все возможные темы. 

— Насколько я понимаю, в этом году дистанционное электронное голосование (ДЭГ) будет применяться еще шире, чем раньше.

— Их все равно немного, по-моему, 33 региона. Надо понимать одну вещь. ДЭГа два в России. Есть московский ДЭГ на одной платформе и есть все остальные регионы на другой платформе. Если мы посмотрим динамику по территориям, мы увидим, что в основном в регионах, как правило, доля ДЭГа небольшая. Скажем, если взять региональные выборы в последние пять лет, это 10–15% от явки. Это немного. Какой-то одной единой тенденции нет. Сказать, что везде через ДЭГ голосуют больше за власть – это неправда. По-разному. Есть регионы, где через ДЭГ голосуют больше за оппозицию. Это говорит о том, что в принципе власть не сильно заморачивается. Она имеет классический способ мобилизации бюджетников. Они отработают, зачем их менять? 

А вот московский ДЭГ другой. Ситуация в Москве радикально отличается. В 2021 году, насколько я помню, в семи округах на участках побеждали одни кандидаты, а через ДЭГ — другие. В регионах мы не видим такой разницы по ДЭГу. Часто там оппозиционные списки получше, но не настолько радикально лучше — ну, два-три процента разницы, допустим, но не в разы. А в Москве была радикальная разница. Что там с московским ДЭГом внутри, объяснить тяжело, потому что контроля никакого нет. Одни говорят, что просто власть всех сторонников в Москве так мобилизовала. Что противники изначально через ДЭГ не голосовали, а сторонники власти голосовали, поэтому дифференциация. Другие говорят, что вообще все нарисовано, что проверить нельзя и просто напечатали, что захотели. Что на самом деле, мы не знаем. Нет никаких способов проверить. 

— Прифронтовые регионы и особые условия голосования в них. Можно ли про них что-то сказать? 

— Мы не знаем, что там происходит. Просто не знаем. У нас даже по России сегодня очень плохо с независимым мониторингом. А по этим регионам вообще ничего нет. Мы просто, кроме официальных пресс-релизов, про эти регионы ничего не знаем. И любой человек, который там что-то будет узнавать независимо, скоро окажется где-то в других местах. 

— ДЭГу не помешают блокировки интернета? 

— Ну, есть белые списки, например, вот в Москве с апреля. Сайты из белого списка — банковские приложения, тот же «Яндекс» — работают. Так и ДЭГ будет работать, через белый список. 

— Есть ли какие-то возможности или, может быть, есть какие-то обсуждаемые способы выразить свое мнение для недовольных? Такая тактика, как когда-то было «умное голосование» или бойкот. 

— Я думаю, способ был и есть: голосовать не за кандидатов власти. Тут ничего не поменялось. Голосуйте за кого-то другого. 

— Если представить себе, что все обнулилось, снова можно создавать новые партии любые и россияне могут выбирать себе любую идеологию. На какие партии и с какой идеологией был бы сейчас запрос? 

— Очень тяжело ответить. Я думаю, очень будет зависеть от общих условий регистрации, допуска и того, кто будет властью в этот момент. 

Я думаю, должны быть системные либералы, и я думаю, любые либералы будут национальными либералами, либерализм, окрашенный в патриотические цвета, сегодня характерен для многих европейских стран. Я думаю, что объем этой ниши в России процентов до 15. 

Затем условные современные левые, может быть, до 10% они могли бы занять — то, что является современным мировым левым мейнстримом. Это молодежь, это прогрессизм, снятие барьеров и в то же время социальная помощь и гарантии. Такой гибрид социальных и гражданских прав. Сегодня такой партии нет. Эта ниша просто запрещена де-факто, и эти люди либо не представлены, либо вынуждены голосовать, скрепя сердце, за коммунистов или системных либералов.

КПРФ от современных левых бесконечно далека. Это такая очень консервативная партия, и с точки зрения семейных ценностей, и с точки зрения отношения к меньшинствам, к современным левым не имеющая никакого отношения. Она скорее консервативно-религиозная, плюс социал-корпоративистская. Такая партия наберет процентов семь-восемь. 

Популистский проект тоже имеет право на жизнь. Популисты бывают разными, каждый популизм уникален. Ушел Жириновский, но какие-то другие популисты в принципе есть. Они бы могли на выборы выйти, если бы у них была возможность. Есть у нас такие персонажи, в чем-то эпатажные, я бы назвал их диапазон широким, от Евгения Понасенкова до Сергея Фургала. 

Ну и партия условной номенклатуры, провластная, правоцентристская, процентов 25–30 могла бы иметь. 

Если бы были свободные выборы, мы бы что-то похожее увидели. И мы бы увидели национал-либералов, нормальных левых, вместо КПРФ мы бы увидели небольшой консервативно-левый проект, ортодоксальный, но уходящий в прошлое. Мы бы увидели небольшую долю чистых националистов. Мы бы видели правых популистов. Скорее просто популистов, микс всего на свете. Может быть, мы увидели каких-нибудь борцов за регионализм. Но, мне кажется, они бы рассеялись между всеми остальными.