Что мы знаем о потреблении снафф-контента

Социолог, специалист по исследованиям правоохранительных органов и преступности, профессор Факультета свободных искусств и наук в Черногории Кирилл Титаев рассказал, почему люди начинают коллективно потреблять снафф-контент, почему им интересуются подростки и должно ли государство блокировать площадки его распространения.

Свойство человеческой природы

Рынок снафф-контента, то есть контента, который изображает реальную гибель или нанесение тяжелых травм другим людям или претендует на то, что он это изображает (очень часто мы не можем этого проверить), очень слабо изучен. У нас достаточно мало ресурсов, которые бы так или иначе этот контент транслировали. И еще меньше ресурсов, которые претендовали бы на некоторое правдоподобие [транслируемых изображений]. 

Тем не менее, мы можем говорить о некотором классе явлений, которые связаны с потреблением такого контента. Причем мы относим туда не только простой просмотр, но и те или иные формы соучастия. Например, мы знаем о почти доказанных кейсах [«снайперского»] туризма, частично организованного итальянскими провайдерами, на Балканские войны, связанного с участием в боевых действиях без риска для наблюдателя или просто с наблюдением за боевыми действиями, непосредственно связанными с убийством. 

Что мы в целом знаем о потреблении такого контента? Безусловно, разного рода насильственный контент сопровождает человечество с незапамятных времен. Но пытаться это все привязать к гладиаторских боям или каким-либо публичным казням в средние века — это принципиально неверный ход. Потому что он предполагает, что есть некоторое психологическое свойство человеческой природы любить контент такого рода и стремиться наслаждаться им. Возможно, такие рассуждения могут иметь под собой основания, но каким-либо образом это проверить или доказать сложно или практически невозможно. Более того, вообще то тот факт, что мы знаем множество обществ, в которых такой контент в обороте отсутствует вообще, подсказывает нам, что называть это универсальным свойством человеческой природы довольно странно. 

Для сравнения такие феномены, как отдельные эпизоды убийств, серийные убийства, некрофилия и так далее, связанные, безусловно, с тяжелыми нарушениями психики, более или менее являются культурными универсалиями. Они есть в малом количестве, но более или менее во всех известных культурах. Потребление же снафф-контента — явление существенно более массовое и известное в относительно малом количестве культур. То есть если бы это было некоторой антропологической универсалией, то мы должны были бы наблюдать сотни или тысячи таких случаев перманентно во всех относительно крупных культурах. Мы этого не наблюдаем. Поэтому мы можем говорить о том, что это не является свойством человеческой природы. 

Коллективное потребление снафф-контента

Существуют важные культурные детерминанты такого потребления, которые связаны с разного рода формами расчеловечивания. 

Во-первых, очень важным шагом к тому, чтобы сформировалась культура коллективного потребления такого контента является дистанцирование, то есть физическая удаленность. Потому что, как правило, непосредственно акт такого насилия с сопряженными запахами, звуками и иными телесными ощущениями у потребителя не предполагается. 

И второе — это наличие некоторой истории про социальное одобрение. То есть это такая культурная легитимация этого потребления, потому что нужно иметь внутреннюю готовность не только смотреть, но и обсуждать. Не так давно относительно на нашей памяти произошла эта революция с порнографией, которая перешла из категории контента для просмотра в категорию контента для обсуждения. И здесь мы наблюдаем похожие вещи. 

Это разворачивает нас лицом к производителям, потому что мы понимаем, что те или иные формы зверств военных или около военных это как раз то, что имело место более или менее всегда. Но важная революция последнего времени это то, что там, где, условно говоря, в Сребренице должны были бы оказаться люди с фотоаппаратами и видеокамерами, и эти конкретные люди должны были бы захотеть этот контент снять, обработать, ввести в оборот и так далее — вот это радикально упростилось. Теперь нам не нужно, чтобы это был какой-то один человек, достаточно одного из сотни, потому что инструменты для производства такого контента есть в кармане у каждого.

Соответственно, именно поэтому у нас возникают, например, съемки из американских тюрем, где с большой вероятностью многие из охранников не хотели бы этого снимать и даже не хотели бы оказываться в кадре. Но, тем не менее, поскольку есть кто-то один или несколько, кто хочет, готов и так далее это снимать — даже если их меньшинство, такой контент начинает существовать. 

При том, что о самом по себе уровне военных зверств это говорит достаточно немного. Так же, как было бы неправильно объявлять это некоторой частью человеческой природы, было бы ошибкой перепутать, как это часто бывает, появление чего-либо в публичном обороте с появлением явления. Например, в Советском Союзе не возникли внезапно в 85-м году наркомания и проституция. О них начали говорить. Так и военные зверства как явление не возникло недавно. Оно возникло как часть некоторого публичного пространства. Причем не как часть рефлексивного обсуждения, а как часть явно девиантного и частично маргинализованного потребления очень специфического контента. 

Подростки и снафф-контент 

Специфический интерес мальчиков подростков к этой сфере это, безусловно, как раз статистическая норма, а не исключение. Такого рода разрушение некоторых культурных запретов это очень подростковая история. Тут добавляется и специфика пубертатного периода: гормональный фон, сексуальная агрессия и так далее. Есть некоторая академическая дискуссия на тему: она подростково-мальчиковая или она чисто подростковая. Но мы должны понимать, что основные, например, силы, уничтожавшие в промышленных масштабах холодным псевдо оружием людей в Камбодже, значительная часть сил в африканских конфликтах — это мальчики-подростки. Поэтому стремление подростков к такому контенту совсем неудивительно. 

В этом плане как раз интересно то, что российская агрессия в Украине — это война, которая детей почти не вовлекает. Другие долгоиграющие конфликты, связанные с большой жестокостью (суданский, сомалийский из тех, которые мы сейчас видим), они как раз детей вовлекают — тем самым в какой-то степени сокращая количество потребителей такого контента (не говоря уже о разном уровне доступа к технологиям). Потому что наиболее заинтересованные становятся непосредственными участниками, чего в нашем случае не происходит или почти не происходит. 

Если же говорить о том, насколько это пересобирает личность [подростков] — это очень дискуссионный вопрос. Мы точно знаем, что существовали и, возможно, существуют культуры, которые легко помогают этот опыт либо скрывать на протяжении всей остальной жизни и быть нормальной частью той или иной культуры, либо некоторым образом его проживать.

Запреты государства

Государство безусловно должно вмешиваться и искать распространителей и производителей такого контента. Это классическая задача для расследовательских и розыскных подразделений, которые поштучно выявляют, во-первых, создателей такого контента, во вторых, медиаторов. Человек, который снимает сцену незаконного лишения жизни — это чистейшей воды соучастие в убийстве с отягчающими и вполне себе ощутимые сроки заключения. 

Но это история должна быть про выявление конкретных людей и привлечение их к уголовной ответственности, а не про блокировку площадок. Например, легальные порно площадки используются для распространения порно с подлинным насилием. И выпечение хлеба и поддрежание порноплощадок и производство насильственного контента делаются руками — давайте отрубим руки всему населению? 

Государство должно не ненавидеть эти площадки, а быть признательными им. Потому что они дают возможность расследователям находить конкретных живых людей и привлекать их к вполне конкретной уголовной ответственности. 

Другой вопрос, что у нас практически работу, которую делают журналисты, должны делать те люди, которые преследуют журналистов.