Путинские соколы. Поколенческий портрет российского полицейского руководителя

Изменения последних четырех лет серьезно пересобрали множество структур, которые казались относительно стабильными в России позднего Путина. Война радикально изменила армию, сильно — бизнес, частично — науку, образование, культуру, здравоохранение. И только одна структура оказалась относительно стабильной — это полицейские и иные правоохранительные органы, точнее подавляющее большинство сотрудников, которое не задействовано в политических репрессиях. Казалось бы, это система, которая должна быть особенно чувствительна к изменению политического контекста и милитаризации общества, но пересборки не происходит. 

При этом полиция очень динамична в плане обновления кадров. Сейчас свои должности покидают, если не сделали существенной карьеры, сотрудники, которые пришли на работу (а то и поступили в вузы) в 2000-х годах; им 40 с небольшим — пора на пенсию.

Парадоксальным образом именно то, что должно делать систему хрупкой (быстрая смена поколений), оказывается основной силой этой системы. Дело в том, что на каждой иерархической ступени оказываются представители примерно одного поколения и именно поколенческий опыт оказывается решающим. То есть на уровне начиная с начальника районного (городского) отдела и выше работают представители одного и того же поколения (второй половины 1970-х годов рождения на районном, конца 1960-х — начала 1970-х на областном). Это обеспечивает высокий уровень однородности руководящих кадров и взаимопонимания между ними. 

Россия — страна с очень высокой гетерогенностью — как географической, так и социальной. Если нам нужно найти что-то общее, что позволило бы представителям некоторой группы хотя бы просто говорить на отвлеченные общие темы, а тем более — вместе работать, то источником такого опыта окажется прошлое, а именно — опыт поколения. При этом в такую группу могут входить и люди, родившиеся раньше или позже. Но пребывание в поколенчески гомогенной среде заставит их сначала выучить поколенческие шутки, песни и байки, а потом с неизбежностью перенять и поколенческие ценности. 

Мы собрали данные о руководителях 80 территориальных органов МВД, чтобы определить поколенческую принадлежность руководителей. Как и предполагалось, большинство из них — без малого сверстники. Средний руководитель регионального органа МВД родился в 1971 году, то есть в этом году празднует 55-летие. 48% родились в десятилетие 1966–1975 годов. Самые возрастные начальники — в Бурятии и Дагестане (по 67 лет), самые молодые — в Челябинске и Магадане (43 и 42 года), но большой разрыв в возрасте — редкость.

Попробуем разобраться, какова типовая биография представителя этого поколения. 

Трудная юность

Наш герой — а женщин в этой группе нет — оканчивает школу в самые последние годы перед началом перестройки, в перестройку или сразу после. Этот возраст очень важен для любого молодого человека — первичная сепарация, некоторая автономия от родительской семьи, при сохранении довольно сильной с ней связи. Армия, вуз или техникум, необходимость самообеспечения и т. д. 

Период 1983–1992 годов — едва ли не худший в истории экономики России последнего полувека: непрерывное движение от плохого к худшему. Система талонов, возникшая в середине 1970-х, становится тотальной, в дефиците уже не только одежда, обувь, колбасные изделия, масло и сахар, но и, например, крупы. При этом москвичи и ленинградцы (а также жители небольшого количества других городов с привилегированным снабжением и неформальными возможностями, типа Одессы или Калининграда) были затронуты дефицитом гораздо позже и в гораздо меньшей степени, плюс они могли как-то компенсировать это более широким доступом к импортным благам. Но в типовом региональном или районном центре, откуда в основном происходят наши руководители органов МВД, этого не было.

Перестройка приходит вместе с гласностью — пресса начинает писать о «язвах общества». И как часто бывает, момент формулирования проблемы многие понимают как момент ее появления. Публикации про проституцию, наркоманию, коррупцию воспринимаются не в формате «стали говорить правду», а в формате «вот что теперь творится». Все это подкрепляется вполне аргументированным мнением родителей о том, что «пять-десять лет назад было лучше». 

Примерно половина наших героев проходит через армию — срочная служба является важной референтной точкой в любой полицейской культуре мира. Армия этого периода — это уже тотальное недофинансирование. Денежное и пищевое довольствие еще пытаются держать на относительно приемлемом уровне, а вот с вещевым все уже очень плохо. Бензина, запчастей, краски не хватает фатально. Все это помножено на идущую (или недавно закончившуюся) войну в Афганистане, призыв студентов, полное несовпадение содержания политзанятий и окружающего мира. Не будем забывать про коррупцию и дедовщину, которые не факт что расцвели буйным цветом именно в эти годы, но именно тогда становятся предметами публичной дискуссии. 

С каким багажом наш будущий начальник регионального главка приходит к началу своей карьеры? С ощущением непрерывного ухудшения, плотно связанного с какими-то непонятными «демократическими» реформами, и с устойчивой ностальгией по реалиям 5–10-летней давности, то есть по брежневскому СССР. Но кроме того, свой профессиональный путь он начинает с запредельным уровнем цинизма и готовностью к любым неформальным отношениям, которые являются непременным условием физического сохранения себя в постоянно ухудшающейся экономической реальности.

Беззаконная молодость

На рабочем месте, в полиции (которая тогда называлась милицией), наш герой оказывается примерно в 1988–1997 годах. У полицейских достаточно однообразная карьера, она вся проходит внутри правоохранительных органов — прийти со стороны на относительно высокую должность в 30 и, тем более, в 40 лет практически невозможно. В указанное десятилетие анекдот про «выдали удостоверение и пистолет, а дальше сам» описывает реальность как никогда точно. Многомесячные задержки очень скромной зарплаты, нехватка самых простых вещей, таких как бензин или бумага, и необходимость покупать их на свои деньги или доставать самому — абсолютно обычны. 

Высокий уровень преступности, сохранение на верхних этажах советских руководящих кадров — не понимающих, что происходит, но настаивающих на сохранении советских моделей работы и советских же результатов — создает постоянные перегрузки, причем часто бессмысленные. Слабость внешнего контроля со стороны прокуратуры и правозащитных структур делает дистанцию между повседневными практиками (часто устаревшими) и требованиями закона (устаревшими всегда) огромной, вплоть до полного вымывания из практики любых норм, кроме ведомственных инструкций и статей Уголовного кодекса (который, не путать с Уголовно-процессуальным, ничьи права не защищает, а только устанавливает, как какое преступление называется и как наказывается). 

Все это происходит при невероятной доступности алкоголя. В 1980-е, до подорожания в ходе советской антиалкогольной кампании, на месячную лейтенантскую зарплату можно было купить примерно 30 бутылок водки, после подорожания — примерно 15, сегодня, даже после всех повышений цен, — около 150. Для середины 1990-х это число будет колебаться в районе 100, но тотальная доступность нелегального алкоголя (медицинский и технический спирт, спиртосодержащие жидкости и т. д.) приводит к тому, что алкоголь — это практически единственное, в чем не испытывает недостатка тогдашний офицер милиции. Начальство же, понимая ужасные условия работы и будучи само отнюдь не чуждо потреблению на уровне 40+ литров чистого алкоголя в год (вдвое от гендерно-возрастной нормы тех времен) и просто не понимая, кем заменить существующих сотрудников, относится к этому, как правило, в высшей степени лояльно.

Из всего внешнего мира за пределами среды преступников, потерпевших и коллег наши герои, по большому счету, видят только представителей бизнеса. И у нынешних полицейских начальников формируется очень специфическое, хотя и предсказуемое отношение и к этой социальной группе, и к этому виду деятельности. Что, собственно, видит лейтенант или капитан милиции, глядя на предпринимателей того времени? Ритейл и сферу услуг (часто некачественные), нецелевую эксплуатацию бывших советских активов (например, радиозаводы, производившие рации слабее первых сотовых телефонов на порядок и тяжелее тоже на порядок, но за ту же цену, становятся рынками). При этом практически любой доступный обозрению бизнес более или менее плотно и более или менее добровольно связан с криминалом. Дмитриев Зиминых на пути нашего молодого офицера обычно не встречается. В результате любая бизнес-активность воспринимается как нечто криминальное, за что именно сейчас почему-то не сажают. 

Организаторами первичной профессиональной социализации наших героев выступают люди, которые начинали службу еще в МВД СССР и, как правило являются носителями огромного количества специфических практик, и, что важнее, корпоративных мифов. Большая часть их практического опыта оказывается совершенно непригодной. Она останется в мифах про то, как легендарный Иван Иванович раскрыл убийство тогда-то и там-то при помощи «чуйки» и правильно заполненной книги учета домашних собак, но молодым сотрудникам это никакой пользы не принесет. Перед нами поколение, которое само себя воспитало — так, как умело. Зато в части поддержания мифа о советской милиции и золотых днях роль старших наставников окажется неоценимой.

Пожалуй, единственной чертой, безусловно сильной и важной с общечеловеческой точки зрения, у представителей нашей группы является умение договариваться. С кем угодно и о чем угодно. Невозможно вообразить себе представителя младшего и среднего начальствующего состава милиции того времени без умения примерно с одинаковой эффективностью достичь рабочего баланса в отношениях с бизнесом, криминалом, начальством, подчиненными, гражданскими властями и нередко — с прессой. Провал на любом из этих направлений довольно быстро приводит к отставке, посадке или даже к непышным похоронам. Все, кто не научился договариваться, практически не имеют шансов выжить в системе. 

Руководящая карьера

Карьерный рост наших героев в основном приходится на эпоху президента Путина. Это не какая-то их особенность: просто в 25–35 лет у восточноевропейского мужчины, делающего карьеру, она начинает идти в гору. Это период достижений и свершений, о которых не стыдно рассказать в любом обществе — в отличие от историй типа «и вот нам ехать на труп, а в каждом по полторы бутылки водки», пригодных не для всякой аудитории. Этот карьерный рост является понятным и ощутимым, в том числе в плане формального и неформального вознаграждения. Участковый, начальник всех участковых района, заместитель руководителя, руководитель районного (городского) органа МВД — эти переходы просты, прозрачны, хорошо связаны с иерархией званий и дают в течение 10–15 лет рост реальных легальных доходов в четыре-пять раз. Дальше уже начинаются тонкие политические игры и уточнения вроде «начальник полиции, но в большом регионе, но с отвратительным начальником, но должность генеральская» или «начальник главка, но регион маленький, но богатый, но должность полковничья». Кроме того, для очень многих это время относительной стабилизации партнерских отношений и перехода последних в более или менее комфортную и бесконфликтную фазу. 

Чем же, с точки зрения полицейского руководителя среднего звена, характеризуются первые полтора десятилетия правления Владимира Путина? Выделим три доминанты. 

Первая — постоянная борьба с коррупцией в МВД. При этом коррупция понимается весьма далеко от формально-правовой логики как на уровне policy (что показывают нам уголовные дела), так и на уровне ведомственного академического дискурса, где сломаны тысячи копий по поводу различий между мздоимством (которое как бы простительно) и лихоимством (которое как бы непростительно). Но наиболее опасным считается постоянный коррупционный контракт с тем или иным внешним агентом — губернатором, представителями бизнеса, криминальными лидерами. Именно такая коррупция вызывает наиболее жесткую реакцию; для борьбы с ней создаются специальные институты, такие как регулярная и непредсказуемая ротация руководителей. При этом исполнение незаконного приказа или просто пожелания начальника не распознается как коррупция в принципе. Особенно тогда, когда начальник вовлекает подчиненного в коррупционную схему, направленную на удовлетворение запросов вышестоящего руководителя. Одновременно идет борьба с низовой коррупцией — последняя в основном существует как взяточничество рядовых полицейских (сотрудников ДПС и ППС, например).

Вторая доминанта — это централизация и унификация. МВД, состоявшее в конце 1990-х, при министре Владимире Рушайло, из массы анклавов и преторианской гвардии (РУБОПа), является к началу 2020-х, при министре Владимире Колокольцеве, единой бюрократической структурой. Ярким проявлением этой тенденции стал провал кампании по борьбе с палочной системой в 2008–2014 годах — формальная отчетность и сегодня является основным способом оценки руководителей и сотрудников. 

Третья доминанта — МВД все больше замыкается в себе. Еще в 2000-е полиция работает с общественными, в том числе и правозащитными, организациями, путешествует по миру на разные стажировки (пусть и бессмысленные в основном), участвует в дискуссиях. Со временем такое институализированное внешнее сотрудничество только сокращается. Если 20 лет назад отчет МВД перед местными парламентами (такими же единороссовскими, как сейчас) был почти нормой, то сегодня это практически невозможно себе представить. Последняя попытка реанимировать эту систему через общественные советы и открытое правительство времен президента Медведева достаточно быстро сошла на нет, похоронив заодно и другие внешние контакты министерства, которые власти организовали, позвав под знамена общественных советов практически всех, кто пытался работать с МВД.

Самозамыкание происходит и в кадровой политике. До середины 2000-х дефицит персонала заставлял нанимать людей с очень разным бэкграундом (то есть с очень разными контактами в записной книжке). С тех пор мы движемся к модели полицейской мечты, когда в МВД устраиваются после армии или профильного вуза. Для нас с вами это означает, что типовой сотрудник живет в более или менее автономном мире. Его взгляд на политику очень сильно опосредован политической и воспитательной работой. Его социальные связи практически не включают никого, кроме коллег и семьи, в крайнем случае — бывших однокурсников. 

Кто после них?

Итак, первое 20-летие Путина, примерно до ковида, стало для нынешних руководителей региональных подразделений МВД своего рода возвращением в серебряный век — к системе, которая несовершенна, но становится лучше год от года. Напрашивается вывод, что и дальше нужно делать примерно то же, что раньше. Поэтому война почти не отразилась на полиции. 

Но как поведет себя полиция после Путина, в ситуации изменений? Если отбросить тотальную замену среднего командного звена, что является фантастикой, и более того — вредной фантастикой, возможны несколько сценариев.

Во-первых, нынешнее поколение руководителей вполне может затормозить передачу полномочий и остаться у руля еще лет на 20 — возраст позволяет. Сейчас логика работы системы такова: человек достигает определенного карьерного уровня (определяемого способностями, связями, принципами и т. п.), еще 5–10 лет работает в своей должности, а дальше или идет наверх, или понимает, что это его потолок, и уходит на пенсию — еще не старым человеком со связями, позволяющими рассчитывать на неплохую должность в бизнесе. Но если работа становится все более комфортной, финансово привлекательной, интересной и уважаемой, в конце концов, то многие из тех, кто сегодня уходит, предпочтут задержаться. Надо признать, что это далеко не самый плохой сценарий, поскольку тотальная договоропригодность именно этой элитной субгруппы позволит им без всяких внутренних терзаний сесть за стол переговоров практически с кем угодно, отложив на время принципы, идеи и убеждения. 

Во-вторых, может произойти переход власти на региональном уровне к миллениалам. Это очень интересное поколение. В лихие 1990-е они были детьми или подростками, но благодаря родительскому опыту и собственным смутным воспоминаниям «туда не хочется». В активную жизнь они входят в 2000-е и, в общем, их молодость — это период непрерывного роста: открытых карьерных возможностей и ежегодного повышения уровня жизни. Рокировка Путина и Медведева в сентябре 2011 года стала для них серьезным ударом. В этом плане они антиподы героя песни Шевчука, которому хочется чтобы «страна цвела построже». Им хотелось бы, чтобы «страна цвела помягче». Это не делает их автоматически представителями либерального лагеря, они могут оставаться носителями государственнических и консервативных убеждений. Однако это государственный консерватизм с человеческим лицом — что видно по структуре контрактников СВО, где это поколение представлено меньше тех, кто старше, и тех, кто моложе. 

Наконец, в-третьих, возможен, хотя и маловероятен сценарий, при котором передача происходит через поколение. Условно, от тех кому сейчас 50+, к тем, кому едва минуло 30. Дети путинского prosperity, повидавшие портреты действующего президента еще в детских садах. Социологические данные по этому поколению далеки от идеальных — в последнем году относительно надежных наблюдений, доковидном и довоенном 2019-м, им было чуть за 20 и они плохо охватывались опросными измерениями — поэтому что-то предсказать здесь сложно. Это вновь довольно высокий уровень лабильности, но при этом помноженный на откровенную поляризацию. Это поколение, в котором возможны разрывы отношений по идеологическим причинам, относительно серьезные политические конфликты и готовность вести себя, ориентируясь не на максимизацию полезности, а на убеждения.